От редакции: Анна Толстая-Адамова, врач-терапевт высшей категории; уроженка Донецка; участница СВО с 2022 года, командир отделения сбора и эвакуации раненых 87 полка МО РФ, ветеран боевых действий, в настоящее время — в запасе; кавалер медалей Суворова и За Воинскую доблесть. Обладатель национальной премии «Имперская культура — 2024». Автор канала «Записки доктора Ани». Ведущая медицинской рубрики на страницах «Ридуса».

Также публикуем отрывки из её книги «Краткий курс по тактическому выживанию на гражданке». Сегодня — вторая глава.

Глава 2. Гражданские как неизвестный вид

Гражданские — это не те, кто не воевал. Это было бы слишком просто. Слишком легко сводить всё к биографии и военнику. Нет. Гражданский — это особый способ существования и мышления. Способ смотреть на мир и не ждать от него подвоха. Этому нельзя научиться по учебнику. С этим чувством, кажется, рождаются. А потом, если повезёт, никогда не теряют.

Он долго к ним присматривался. Сначала с раздражением. Потом с любопытством. Теперь — с чем-то похожим на нежность антрополога, который обнаружил племя с совершенно иной картиной мира и пытается не навредить ни им, ни себе.

Однажды он сидел в кафе напротив мужчины лет пятидесяти. Тот читал газету. Медленно пил кофе. Не демонстративно, без театральщины. Не назло здравому смыслу. Просто сидел. И выглядел при этом совершенно спокойным человеком. Тогда его поразила даже не поза. Его поразило количество доверия у человека к миру.

Как выяснилось позже, таких людей миллионы. Они повсюду. В метро. В ресторанах. В кинотеатрах. На лавочках в парках. Они живут так постоянно. И самое удивительное заключается в том, что большую часть времени с ними ничего не происходит. То есть система реально работает.

Представляете себе уровень наглости гражданской жизни? Она настолько долго была безопасной, что люди начали воспринимать безопасность как природное явление. Как дождь. Как смену времён года. Как-то, что хлеб утром окажется на полке магазина.

У гражданских есть несколько базовых настроек, которые не сбиваются. Ничем.

Первое. Они планируют. Нет, не так. Они действительно планируют. На месяц вперёд. На год. Иногда на пять лет. Они говорят: «Летом поедем в отпуск» — и не добавляют про себя: «если ничего не случится», «если доживём». Записываются к стоматологу через две недели и приходят. Покупают билеты за полгода. Берут ипотеку на двадцать лет. Живут так, будто завтра — это гарантированная кем-то величина. Не подарок. Не удача. Не чудо. Просто вторник. Или среда.

Сначала его это раздражало. Он стоял в очереди в банке и слушал, как женщина обсуждает по телефону с какой-то Настей корпоратив через три недели. Через три недели. Она говорила об этом так уверенно, будто три недели — это не пропасть, в которую может рухнуть всё что угодно. Будто три недели — это просто три недели. Тогда он вышел на улицу, не дождавшись своей очереди. Стало душно.

Теперь он понимает: это не глупость. Это даже не наивность. Это заводские настройки. Базовая линия мира. У гражданских она сохранилась. У него и таких, как он, в какой-то момент стёрлась. Или её пришлось стереть самим, чтобы не сойти с ума там, где планы как бы есть, но их нет — есть нарезанные задачи, которые нужно выполнить.

Второе. У гражданских другие проблемы. И нет, это не насмешка. Это констатация. Их действительно волнует повышение цен на гречку. Сосед с перфоратором на выходных. Неудачная стрижка. Опоздавший курьер. Плохая погода.

Он слушает это и молчит. Не потому что ему нечего сказать. Просто он помнит людей, которые радовались сухому спальнику. Просто сухому. Просто спальнику. Помнит счастье от горячего чая. От звука заведённого генератора. От того, что сегодня не стреляли. Или стреляли, но не по ним. Или по ним, но мимо.

Этот контраст никуда не исчезает. Он просто живёт внутри. Как старая заноза. Иногда почти забываешь о ней. А потом кто-то рядом жалуется на кофемашину, в которой закончились зёрна, и заноза снова напоминает о себе. Он кивает. Говорит: «Да, неприятно». И не врёт. Просто слово «неприятно» теперь означает для него гораздо больше, чем раньше.

Есть ещё и погода. Для гражданских дождь — это повод взять зонт. Туман — причина опоздания самолёта. Ветер — необходимость надеть куртку потеплее. Для него всё немного иначе. Туман — это плохая видимость. Возможность пройти там, где в ясный день пришлось бы ползти или не идти вовсе. Дождь и сильный ветер — отличная погода, в которую меньше летают дроны. Первые зимние заморозки после долгой дождливой осени — не просто смена сезона. Это момент, когда тяжёлая техника снова может двигаться вперёд там, где ещё вчера вязла по самые мосты.

Он давно пытается смотреть на погоду как все остальные. Видеть просто красивый осенний туман над рекой. Иногда получается.

Третье. Гражданские умеют отдыхать. Это вообще отдельная суперспособность. Он видел, как люди приходят домой после работы, падают на диван и действительно отдыхают. Их мозг выключается. Они не анализируют звуки за окном. Не проверяют автоматически входную дверь. Они просто лежат. Иногда даже засыпают. Сразу. Без подготовки. Без переговоров с собственной головой. Без алкоголя.

Он пытался так делать. Честно пытался. На третьем вдохе начинал прислушиваться к улице. На пятом вспоминал, что давно не проверял замок. На восьмом вставал и шёл курить на кухню. Потом возвращался. Ложился. Начинал сначала. Через месяц экспериментов пришлось признать поражение. Его отдых выглядел иначе. Прогулка. Как правило, по одному и тому же маршруту — просто потому что он его знал. Перекличка в мессенджерах со своими. Стакан. Или чуть меньше стакана. Или чуть больше. Пока это не стало проблемой. Просто снотворное. Просто успокоительное. Не совсем отдых в гражданском смысле. Но лучше, чем ничего.

Четвёртое. Гражданские много говорят. Обо всём. О погоде. О сериалах. О начальстве. О соседях. О футболе. О новых шторах. Иногда ему кажется, что они заполняют словами любую свободную пустоту просто потому, что могут себе это позволить.

Он слушает их разговоры и временами даже завидует. Лёгкости. Свободе. Отсутствию внутреннего цензора, который сидит где-то глубоко и постоянно напоминает: думай, прежде чем говорить. Они редко задумываются, что слова способны ранить сильнее кулаков. Что одна фраза может остаться в человеке на годы. Что молчание — иногда тоже форма заботы. Что вместо миллиона слов есть один знак «+», в котором помещается принятие информации, внимание и согласие.

Есть ещё одна вещь, о которой он старается не говорить вслух. Зависть. Не та зависть, о которой принято писать в психологических книжках. Без злобы. Без желания что-то отнять. Скорее тихая зависть человека, который смотрит через стекло на чужой дом в зимний вечер. Там горит свет. Кто-то ставит чайник. Кто-то ругается из-за ерунды. Кто-то помогает ребёнку делать уроки. Обычная жизнь. Та самая жизнь, которую большинство людей даже не замечает.

Он иногда думает о способности гражданских считать её само собой разумеющейся. Планировать отпуск. Спорить о ремонте. Покупать новую мебель. Жаловаться на пробки. Откладывать деньги на лето. Жить так, будто впереди много времени. Потому что в этой уверенности есть что-то бесконечно ценное. И бесконечно хрупкое.

Он понимает то, как изменился за время своего отсутствия. И то, как изменились они. Те, кто остался. Эти изменения разнонаправленные, как стрелки на разных часах — одни спешат, другие отстают, и сверка происходит только изредка, случайно.

Он стал тише. Молчаливее. Терпеливее к тому, что раньше выводило из себя. Перестал спорить о ерунде. Перестал вообще спорить. Научился ждать. Научился ценить простые вещи: горячую воду, отсутствие грязи под ногтями, тишину без подтекста. Научился отличать важное от неважного — и эта разница теперь была не философской, а буквально вопросом жизни и смерти.

Гражданские изменились иначе. Они стали громче. Требовательнее. Увереннее в том, что имеют право на комфорт, на мнение, на последнее слово в любом споре. Они как будто компенсировали неудобство мира повышенными требованиями к нему. Если он учился обходиться малым, они, кажется, учились хотеть большего. И в этом не было ничьей вины — просто жизнь шла в разные стороны, и теперь, когда они снова оказались в одной точке, обнаружилось, что расстояние никуда не делось.

Ему не с кем их сравнивать. Вернее, есть с кем — но это сравнение никому не нужно.

Но есть среди гражданских и другие. Он не сразу научился их замечать — потому что они не выпячивают себя, не говорят громко, не лезут в душу с вопросами. Они просто делают. И ждут.

Эти люди, кажется, не спят ночами — но не потому, что не могут, а потому что надо успеть. Собрать посылку. Написать в чат. Перевести деньги. Найти редкое лекарство. Достать тепловизор там, где тепловизоров не бывает. Связать носки — да, обычные шерстяные носки, которые греют не только ноги, а что-то гораздо глубже. Они знают все логистические маршруты. Все склады в своём городе. Многих волонтёров по именам. У них в телефоне десять чатов, и каждый горит красным с непрочитанными сообщениями, потому что фронт не ждёт. Потому что там — чей-то муж, чей-то сын, чей-то брат или просто незнакомый парень, который сейчас в грязи под дождём и которому нужно, чтобы кто-то здесь не спал, пока он не спит там.

Он встречал их. Иногда — на вокзалах, с тяжёлыми сумками. Иногда — в храмах, где они ставят свечи молча, не произнося имён вслух, но у Бога, говорят, свои каналы связи. Иногда — просто на улице, по глазам. У них особенные глаза. В них нет беспечности. В них — ожидание. Натянутое, как струна. Они живут от сообщения до сообщения. От звонка до звонка. От одного «+» до другого, — того самого знака, в котором помещается всё.

Он не считает их гражданскими. В привычном смысле. Они — какой-то третий вид. Мост между двумя мирами. Люди, которые не были там, но живут так, будто часть их души давно уже там, рядом с ним. Они тоже изменились. Научились ждать. Научились не плакать при посторонних. Научились собирать себя по частям каждое утро и идти на работу, улыбаться коллегам, платить по счетам — хотя внутри всё сжато в одну точку, и точка эта называется «лишь бы вернулся».

Он пытается стать своим среди чужих. Но есть вещь, которая даётся труднее всего. Нет, не быт. Не слова. Не необходимость улыбаться, когда не хочется. Самое трудное — это то, что там всё было ясно. Или почти ясно. Или хотя бы понятно, на что смотреть.

Человек раскрывался быстро. Иногда хватало одной ситуации. Одного решения. Одной минуты. И ты понимал: этот — трус. Этот — предатель. А этот — брат. Не по крови. По духу. По тому, как он держит спину, когда страшно. По тому, делится ли последней сигаретой. По тому, смотрит ли в глаза, когда говорит «я сделаю», или отводит взгляд в сторону. Там была ясность. Жёсткая. Иногда жестокая. Но ясность.

Здесь этой ясности нет. Здесь люди могут годами ходить рядом с тобой — и ты понятия не имеешь, кто они. Потому что нет таких ситуаций. Нет момента, в котором человек проявляется до дна. Есть только разговоры. Только слова. А слова — это ненадёжный материал. Из них можно построить что угодно, и всё будет выглядеть настоящим, пока не наступит момент, когда слова кончаются и начинается что-то другое.

Он не может быстро понять, кто перед ним. Это выбивает из колеи. Он привык оценивать людей быстро — от этого зависела жизнь. Не его одного. А теперь приходится ждать. Месяцами. Годами. И, может быть, так и не узнать до конца. Может быть, никто здесь не узнаёт друг друга до конца — просто потому, что жизнь не даёт таких ситуаций. И это, наверное, хорошо. Но ему тревожно. Как будто он ослеп на один глаз и теперь вынужден полагаться на слух. Слух пока не подводил. Но полной уверенности нет.

Иногда ему кажется, что гражданские — действительно отдельный вид. Но потом он напоминает себе: нет. Просто им повезло не узнать некоторых вещей. Он повторяет это, объясняя многое тем, что, наверное, именно ради этого он и уходил. Чтобы у них оставалась нормальность. Их заводские настройки. Их способность строить планы на три недели вперёд, не думая о том, что между сегодняшним днём и тем самым корпоративом может рухнуть целый мир. Прилететь дрон. Отстреляться миномёт.У кого-то эта «наивность» — маска, у кого-то — вытеснение, у кого-то — привычка не разваливаться. Просто их форма адаптации менее экстремальная, но не менее сложная.

Иногда он думает, что вернулись они вовсе не для того, чтобы гражданские их поняли. Они вернулись для того, чтобы гражданские могли продолжать не понимать.

Это и есть та самая работа, которую никто не видит. Фронт, проходящий внутри человека. И пока он держится, у гражданских остаётся роскошь жить так, будто мир по умолчанию безопасен.

Из Москвы с любовью, Аня