«АН» уже не раз рассказывали, как благородная борьба за права человека в развитых странах вышла из берегов. Как выставлять себя жертвой и требовать компенсации от всего общества стало нормой для различных «угнетённых меньшинств»: чернокожих, феминисток, гомосексуалистов. Хотя вряд ли всех женщин, от лица которых выступают феминистки, можно назвать «меньшинством». А более половины населения планеты составляют люди смешанного расового происхождения, которые в новой реальности могут запутаться – им должны или они. Но компенсацию хотят получать не только чёрные, геи и женщины. Когда в социальной теории привилегия заменила класс, у самых разных групп «угнетённых» появилось новое чувство цели, позволив исследовать неизвестные доселе проблемы и выдвигать сумасшедшие обвинения.

Лечение как помеха

В современной гуманитарной науке появились направления, с точки зрения которых инвалид – это не тот, чьи способности ограничены. Это статус, навязанный равнодушным и во всём виноватым обществом. Оно провинилось перед глухим человеком уже тем, что не может обеспечить ему те же условия существования, что и неглухим. Например, не может вернуть ему слух.

Классик этого направления мысли – Дэн Гудли, профессор в области изучения инвалидности и образования в Шеффилдском университете, член Национальной академии гуманитарных и социальных наук Соединённого Королевства. Академик Гудли считает диагностику, корректировку и устранение медицинских ограничений циничной практикой, поскольку инвалидов принуждают быть автономными и многофункциональными, чтобы выжать из них максимум в рамках капиталистического рынка. Никто, дескать, не задаётся вопросом, почему считается, что лучше быть трудоспособным, чем иметь инвалидность. Разве это не проявление биовласти, о которой писал классик постмодерна Мишель Фуко?

Фиона Кэмпбелл, соратница Гудли, и вовсе критикует инвалидов, желающих избавиться от инвалидности: они тем самым укрепляют понимание ограниченных возможностей как нежелательного состояния. А нужно не лить воду на мельницу медико-промышленному комплексу, поскольку каждый вставший на ноги калека усиливает «иллюзию необходимости здравоохранения». Лучше сидеть дома, требовать социальных пособий, льгот и услуг.

В угнетённом состоянии, как выяснилось, живут и люди, страдающие ожирением. Социолог Шарлотта Купер формулирует это так: «Силы либерализма вынуждают полных людей подстраиваться под общество, вместо того чтобы требовать от общества обеспечить необходимые условия». Поэтому общество обязано изжить негативное отношение к полноте, которое подпитывается проклятым капитализмом. Профессор из колледжа Мэримаунт Манхэттен Кэтлин Лебеско сравнивает полноту с гомосексуальностью – её теперь тоже должны считать естественным состоянием, не требующим лечения. А сейчас наука и медицина угнетают и эксплуатируют толстяков, призывая их худеть. А на самом деле лучше даже приумножить свою полноту. «Чтобы создать полное тело, требуется время», – пишет Эллисон Митчелл.

Возможно, есть доля истины в том, что Всемирная организация здравоохранения задаёт слишком жёсткие стандарты лишнего веса. Если пользоваться критериями ВОЗ, то все 90-килограммовые боксёры страдают ожирением и даже близкий к физическому совершенству Криштиану Роналду находится к нему в опасной близости. Однако трудно не узнать в фэт-активизме (от англ. fat – «жир») вопиющего передёргивания колоды по классическим лекалам ненависти к капитализму и любым формам нормальности.

Согласно фэт-канону, полный человек живёт в жироненавистнической культуре, самым экстремальным воплощением которой является Олимпиада. Соревнования подтянутых атлетов развивают у толстяков чувство неполноценности, которое фэт-активисты пытаются высмеять, проводя «жиропиады» – нарочито нелепые квазиатлетические соревнования в парках. Их месседж прост: негативное восприятие полноты – это аналог расизма, сексизма и гомофобии. И за любой насмешкой по поводу бесформенной задницы должна следовать жестокая расплата. Разумеется, не все участники фэт-движения равны – белые «пончики» находятся в привилегированном положении, женский голос слышен слабее мужского. Наука и здравоохранение – это инструменты угнетения, поэтому нужно отвергнуть медицинские рекомендации и проникнуться участливым знанием общества, воспринимающего полноту позитивно. «Тело любого размера может быть здоровым», – уверяют активисты, яростно нападающие на учёных, смеющих утверждать обратное.

Что-то знакомое? Всё правильно, оно самое – больное детище постмодерна, именуемое специалистами «идентитарным синтезом». Оно обобщает покорившие западные университеты псевдонауки, позволяющие подводить базис под самые абсурдные требования. И если оно продолжит фасовать общество по принципу перенесённого дискомфорта, то «угнетателей» на планете просто не останется – каждый найдёт, на что пожаловаться. Например, лысые и рыжие, одноглазые и монобровые тоже захотят пестовать обиды и формировать ячейки по агрессивному выколачиванию привилегий. Ведь чем они хуже глухих и толстых?!

Плохое происхождение

Как известно, постмодерн заматерел в 1960–1970-е годы, когда философ Мишель Фуко и близкие ему по взглядам Жан-Франсуа Лиотар, Жак Деррида и Жиль Делёз всюду искали и разоблачали «метанарративы» – любые масштабные целостные объяснения того, как устроен мир. Например, что идеи Просвещения помогли Западу достичь прогресса. В их понимании, наука – не наука, демократия – не демократия, поскольку наши ценности сконструированы «системами языка» и подсознанием, а объективного знания достичь невозможно, равно как и подлинного прогресса в построении совершенного общества. Для многих людей, принявших Фуко и Лиотара, это недоверие подточило базовые кирпичики реальности, с помощью которых мы осмысляем устройство мира.

Но проблемы начались и для самих постмодернистов. Когда стало очевидно, что хорошо оплачиваемый пролетариат на Западе не собирается устраивать революций и в целом всем доволен, потребовались «новые недовольные». Наиболее агрессивно выглядели те самые «малые группы» – феминистки, геи, квиры, чернокожие радикалы. Но как ты выкатишь на первый план идентичность по признаку расы или пола, если сам же утверждаешь, что всё на свете есть социальный конструкт?

В 1980-е писательница и профессор Колумбийского университета Гаятри Чакраворти Спивак изящно разрешила эту дилемму: «Я думаю, что мы должны снова совершить стратегический выбор: не универсалистский дискурс, а эссенциалистский дискурс. Иногда, должна признаться, я бываю эссенциалисткой». В переводе с левацкого новояза это означает, что хотя пола не существует, можно использовать это понятие, когда нам удобно. Спивак объяснила, что с теоретической точки зрения, конечно, неверно утверждать, что женщину определяет наличие клитора. Но раз уж «другая сторона опознаёт нас генитально», из практических соображений женщина всё же может самоопределиться через клитор: «Вы берёте на вооружение универсалию, которая позволит вам сражаться с другой стороной». Спивак нарекла это двурушничество «стратегическим эссенциализмом»: используй обычный язык, пока тебе удобно. А когда позиция слаба, прячешься под одеялом тобой же выдуманных понятий – и ты в домике.

Работы Фуко позволяли и всю правовую сферу представить «большим нарративом». Вы верите, будто судьи руководствуются статьями закона и правовыми прецедентами? А мы уверены, что прихотью, личными предпочтениями и материальными интересами. Хотите доказать обратное? Да вы просто проводник чужих дискурсов! Примерно так афроамериканский профессор Деррик Белл объяснял, что ситуация с правами чернокожих улучшается лишь потому, что белым потребовались новые призывники и рабочие руки в южных штатах. А на самом деле все белые судьи – расисты, поскольку «нейтральной точки зрения не существует и не может существовать». И чтобы реально бороться за права чернокожих, нужно продвигать «равенство с учётом расовых различий», чтобы государство относилось к гражданам в соответствии с цветом их кожи. Да-да, в конце 1960-х речь впервые пошла о том, что чёрные должны быть не только равны белым в правах, но и иметь гандикап.

Студентка Белла Кимберли Креншоу добавила в этот суповой набор интерсекциональность. Социологи уже давно размышляли о том, что сочетание двух причинных факторов может влиять сильнее суммы их потенциалов. Но Креншоу смогла превратить интерсекциональность в недостающий фрагмент пазла, объединивший разрозненные постмодернистские теории в единый тоталитарный концепт. Получается, разные формы дискриминации накладываются друг на друга, создавая для человека более глубокий опыт угнетения. Он может ярко страдать как чернокожий 150-килограммовый гей-инвалид, мечтающий сменить пол, – тут в каждом пункте боль. Заодно это делает группы «угнетённых» меньшинств естественными союзниками. Если вы боретесь с дискриминацией по гендерному признаку, значит, вам на роду написано сражаться с расовой или религиозной несправедливостью. Чтобы стать частью интерсекционального феминистского движения, следовало разделять взгляды активистов на природу расовой дискриминации или вечный конфликт в Ближнем Востоке. Более того, будь вы хоть профессор права, вы не можете спорить на «расовые» темы априори с самым тупым гарлемским гопником, потому что не имеете его «опыта угнетения».

Как отмечают исследователи Джеймс Линдси и Хелен Планкроуз, «интерсекциональный поворот» продвигали исследователи и активисты, уже набившие руку в расовом и климатическом вопросах. У них все белые – расисты априори, а «белизна» должна с самого утра вызывать чувство вины. Поэтому и у феминисток мужское господство стало вопросом веры, а не доказательств. Нужно поверить на слово, что даже отсутствие дискриминации и бесправия – это тоже проблема, поскольку отвлекает внимание общества от феминисток на всякую ерунду вроде семьи, здоровья и счастья.

Ведь нельзя, чтобы люди отвлекались, потому что иначе вся эта байда перестаёт быть борьбой за власть. Вон климатические алармисты идут на любые ухищрения, чтобы обыватель поверил: потепление климата – это не просто одна из проблем. Нужно прямо сейчас передать всю власть «зелёным» и позволить им налагать на бизнес любые «чрезвычайные» штрафы и ограничения. Аналогично в истории никогда не было столь ужасного и позорного явления, как европейские колониальные империи XVIII-XIX веков. Поэтому потомки колонизаторов должны платить по счетам прямо сейчас: принять специальный 2%-ный налог в пользу чернокожих, создать для них преференции при устройстве на работу и учёбу. Суть интерсекциональности – в выискивании проблематики, на которую можно жаловаться. Выпрашивание власти превращается в форму давления – отдайте, потому что вы виноваты.

Этот дивный метод неплохо работает. Как рассказывали «АН», учёные из Линчёпингского и Калифорнийского университетов, занимавшиеся изучением дискриминации на шведском рынке труда, с удивлением обнаружили, что бить в барабаны должны как раз мужчины, которым недоступно большинство традиционно «женских» профессий – медбрата или воспитателя детского сада. А шведская женщина может без проблем устроиться слесарем или механиком.

И не только в Швеции феминистки добились введения «гендерных» квот на руководящие должности. В Норвегии журналисты не раз рассказывали о феномене «золотых юбок» – богатых женщин, занимающих высокие должности, не обладая достаточными компетенциями. Карьерным лифтом для них стал закон, согласно которому женщины должны занимать не менее 40% руководящих постов в более-менее крупной компании. Во Франции суд даже штрафовал мэрию Парижа, где «золотых юбок» стало слишком много. А по закону о паритете полов представители одного гендера не могут занимать более 60% руководящих должностей.

Передовая транснациональная корпорация Google, где работает 187 тыс. человек, в 2019 году заказала зарплатное исследование, чтобы выявить случаи ущемления прав женщин и меньшинств. Но учёные обнаружили ровно противоположную картину – мужчинам платят меньше, чем женщинам, за одну и ту же работу. А руководство Google прибегает к незаконным квотам, чтобы нанять как можно больше женщин и представителей нацменьшинств.

Доходит до цинизма: англичанин Мэтью Фарлонг доказал в суде, что его не взяли на работу в полицию только из-за того, что он не принадлежал к какой-либо уязвимой группе. 25-летний молодой человек на отлично прошёл все тесты и собеседования, но работу не получил. «Белый гетеросексуал» – это теперь синоним булгаковского «плохого происхождения».

В недавнем прошлом чернокожий пациент рисковал столкнуться с дискриминацией, когда в перегруженном кардиологическом центре не хватало мест. Вместо того чтобы просто устранить эту несправедливость, сегодня в этом же центре предлагают «принимать чернокожих и латиноамериканских пациентов с сердечной недостаточностью в первоочередном порядке». Заместитель директора Центра биоэтики Йельского университета Лори Брюс впрямую заявляет, что врачам надлежит сокращать неравенство между различными демографическими группами, внедряя «протоколы медицинской сортировки с учётом расовых различий». Штат Вермонт поощрял прививаться молодых пациентов небелого цвета кожи и без хронических заболеваний, а лишь затем разрешил сделать это белым пациентам.

Некоторые государственные институты открыто увязывают получение федеральных льгот с такими факторами, как гендер, раса и сексуальная ориентация. При поддержке малых предприятий в ковидные времена предпочтение отдавалось тем, владельцами которых были женщины. Власти Сан-Франциско ввели новую систему базового дохода, которая позволит малообеспеченным жителям города получать 1200 долларов в месяц. Один нюанс: доступ к халяве получат только трансгендерные люди.

Было бы странно, если бы и другие «угнетённые группы» не включились в борьбу за привилегии под соусом этой самой борьбы с привилегиями. Они видят, что крикливые афроамериканские активисты на полном серьёзе ставят вопрос о репарациях за страдания их пращуров в рабстве. И даже недавний президент Джо Байден находил такую идею вполне приемлемой, а на уровне регионов дошли до её воплощения. 75-тысячный Эванстон, штат Иллинойс, стал первым в США, где властями была согласована мера по финансовой поддержке афроамериканских семей, пострадавших из-за притеснений. Сумма компенсации за историческую несправедливость определена в 25 тыс. долларов, но нужно собирать справки, что предки действительно были рабами. Поэтому наиболее популярны активисты, предлагающие просто раздать каждому чернокожему деньги: кто миллион долларов, кто три миллиона на лицо. А некоторым и этого мало.

Глава третья

Вроде бы последними, кто должен жаловаться на дискриминацию в развитых странах, являются гомосексуалы. Среди всех «угнетённых групп» прогресс с их правами наиболее очевиден. Ещё в конце XIX века тяга к златокудрым юношам даже великого Оскара Уайльда довела до Реддингтонской тюрьмы. Зато сегодня, например, в германской земле Баден-Вюртенберг поддержка однополых браков является обязательным условием получения гражданства. Довольны ли мужеложцы подобной трансформацией? Да они громче всех возмущаются, что никакого прогресса нет!

Сердце интересующегося традициями гея трепещет при одном слове Stonewall. Нью-йоркский гей-бар с этим названием попал во все новости в июне 1969 года, когда его посетители оказали сопротивление полицейскому рейду. Это ещё мягко сказано: полтора десятка копов, забаррикадировавшихся внутри, несколько часов отбивались от разъярённой толпы геев и трансвеститов, которые составляли основное население близлежащих кварталов в Гринвич-Виллидж. Год спустя городские власти согласовали здесь первый в истории гей-парад, который растянулся на полтора километра.

Вроде бы не нужно быть ханжой, чтобы признать: колонны людей, слегка одетых в фетиш-одежду, отталкивают своим видом от любой из целей, которые преследуют. Конечно, всегда будут люди, путающие эксгибиционизм с активизмом, – для них никто не свободен и не равен, пока не обладает правом надеть собачий ошейник и пройти за хозяином на четвереньках по центральной улице. С этим соглашается даже интерсекциональный социолог Арлен Стайн: «Если бы геи выглядели как все, они бы исчезли». Но высказывать очевидное сегодня на Западе – что-то вроде отрицания холокоста.

По словам историка Дэвида Картера, «стоунволльское восстание» стало для движения тем же, что и падение Бастилии для Великой французской революции. А название легендарного бара взяла влиятельная НКО, добившаяся к 2000-м полной декриминализации гомосексуализма и его пропаганды в США и Великобритании. К тому времени общественный консенсус гласил, что никого не должно касаться то, чем добровольно занимаются за закрытыми дверьми взрослые люди. И на этом вроде бы можно было ставить точку в многолетней борьбе. Однако не одни феминистки не пожелали останавливать и пускать на металлолом набравший ход поезд.

Два десятилетия спустя деятельность организации Stonewall приобрела такие формы, что летом 2021 года из неё ушёл даже сооснователь Саймон Фэншоу. С его точки зрения, Stonewall превратилась в подобие политической партии – непримиримой и догматичной: «Разумное несогласие они сразу обзывают ненавистью. Для многих они воплощают абсолютную нетерпимость к спорам и обсуждениям. И это очень опасно». Организация каждый год составляет список компаний-лидеров по уровню дружелюбия к гомосексуалам и продвигает инструменты, с помощью которых работодатели измеряют «уровень инклюзивности» в своих рабочих коллективах. И это давление предсказуемо приводит к тем же результатам, что и в случае «золотых юбок»: гея опасно увольнять, гея лучше продвигать.

Известна и примерная дата, когда река вышла из берегов, – 2014 год. К частности, в 2013 году министр образования Великобритании Никки Морган голосовала против легализации гей-браков. А в 2015‑м она же пообещала расценивать гомофобные взгляды как экстремизм. Хиллари Клинтон – того же сорта ягода: в 1990-е поддерживала консервативный Закон о защите брака, а во время предвыборной гонки 2017 года считала геев частью своего электората. По словам почётного профессора Кентского университета Фрэнка Фуреди, благодаря активной кампании в медиа их пытаются представить более чувствительными, интересными, умными и в итоге более важными для государства и общества, чем гетеросексуалов. Когда люди объявляют себя геями, они якобы приходят в своё естественное состояние. Зато гей, решивший обратно стать гетеросексуалом, вызывает досаду и подозрение как перебежчик и коллаборационист.

Квир-теория выстроена словно под копирку, поскольку вышла из радикальных групп, с 1960-х работавших с интерсекциональностью. Квир-активисты также высмеивают нормативные формы сексуальности и выставляют тех, кто их признаёт неотёсанными ретроградами. Их нарратив гласит, что угнетением является само существование пола. Глубокое недоверие к науке помогает им маскироваться под продвинутое современное знание: дескать, раз медицина до недавнего времени толковала их идентичность как перверсию, то и уважать медицину не за что.

Другое дело, что интерсекциональность не позволила квирам (как тем же толстякам) сплотить ряды, поскольку различные секты тут же перегрызлись между собой, обсуждая, кто кому и сколько должен. Чернокожие и женщины тут же стали претендовать на особый статус, полагая, что транс-мужчины должны признать привилегии, которые принёс им статус мужчины. И теперь они также обязаны способствовать усилению голосов транс-женщин. Чернокожие тоже не все одинаковы и равны – чуть более светлокожие должны покаяться за свои привилегии. Квирность необходимо деколонизировать (то есть сделать расово более разнообразной) и подвергнуть ревизии её концептуальные истоки в работах белых мыслителей вроде Джудит Батлер – крупнейшего специалиста по гендерным вопросам.

Однако к мадам Батлер, профессору Калифорнийского университета и членкору Британской академии, просто так не подступишься. Если классический интеллектуал ищет способы выразить свою мысль наиболее доходчиво, то типичная Батлер, похоже, стремится к обратному: «Гендер – это своего рода имитация, у которой нет оригинала. По сути, это своего рода имитация, порождающая само понятие оригинала как следствие и следствие самой имитации». Попробуй подвергни ревизии написанные подобным языком тома, сохранив рассудок!

Впрочем, склоки путателей и мракобесов между собой – само по себе отрадное явление. Слушая их, даже запуганный обыватель может задуматься: ведь дискриминация многие десятилетия исчезала на фоне естественного прогресса общества. А тут на его глазах происходит замена одной догмы другой – и начинается движение вспять.